Чеснов Ян Вениаминович

Чеснов Ян Вениаминович » Авторское

Ландшафт и мышление


Источник публикации: Труды членов РФО. Вып. 10. М., 2005. С. 145-152

 1.Виртуальная  целостность аксиом культуры
     Механизмы культуры, взятой в качестве ограничительных рамок жизни,   выступают в аксиоматичной форме, так как не требуют логических доказательств. Эти этические рамки особенно наглядны в народной культуре. «По правде», «по совести», «не личит» (неприлично), «не положено»[1] и  подобные суждения  формируют не только отношения внутри общества, но и между ним и природой. Последняя  даже при  самом  общем знакомстве с какой - либо конкретной культурой  наделяется свойством видения: выражения «озера – глаза», «глаза земли»  можно найти в лексике самых разных культур. Тогда человек, будучи « видим» природой, вынужден нормировать свои поступки  и тем самым он оказывается  локализованным. Нормированное отношение с природой лежит в основе социоприродного ландшафта. Ниже мы рассмотрим порождение такого ландшафта на пути восходящей в абстракцию  мысли и ее  нисхождения  в ландшафтную локализации, как рекурсивную петлю мысли.
    Аксиомы, будучи общепринятыми и в то же время выступая в роли мотиваций, коллекивно-субъективны. Коллективность коммуникативно выражена в слове – как было сказано, аксиомы закреплены в речевых формулах. Наличие такой формулы и есть доказательность истины как нравственной правды в народной культуре. Сужения, относящиеся к природе, осмысляются как предел допустимого поведения, как предел жизни: «не плюй в колодец», «мать-сыра-земля», «Волга-матушка», «соха-кормилица» и т. д. Приведенные аксиомы ландшафтны. В них насыщены материнские и питающие смыслы. Реже встречаются обращения к объектам природы вроде «отец-батюшка». Но  у народов Кавказа есть  даже «отец дня», который  создает дневной, т. е. хозяйственный ландшафт.
     В народной культуре  подобные формулы направлены на  ориентации в мире, который везде воспринимается освоенным и не враждебным человеку. Говоря иначе, на воспроизодство не только его сотворенности, но, прежде всего, - целостности. Заметим  сразу, что сотворенная  целостность черта виртуальой реальности, творимой  всякий раз заново. В народной культуре целостность достигается на  основе аксиоматических императивов. Их нарушение предполагает наказание, не обязательно  падающее на виновника, но могущее покарать его потомство. Перед нами  не только этика поступка, а витальная этика жизни  вообще, субъектом которой является не отдельный человек, а  род ( не в историко-социологическом смысле, а в витальном, в смысле, имеющемся в выражении «родовое тело» или « родовая память»).
     Тем не менее, аксиомы - монады, которые вовсе не сменяют друг друга, а сосуществуют в виртуальном сотворенном мире, борются,  взаимодействуют и выпадают в константность. Последние – материальные, организационные, ценностные и прочие артефакты культуры. Выход из столкновения аксиом  был найден  в институтах арбитража, прежде всего в праве. Загадочная для юристов проблема происхождения естественного права лежит в способе  виртуального мышления, где  важную роль  играют  локализации мысли, включая и ландшафтную.

2.Рекурсивная петля и локальность
      В речевых формулах аксиомы описываются как  состояния движения, передающие  ход мысли – восходящей и рекурсивно возвращающейся петли. Рассмотрим элементарные аксиомы, относящиеся к человеку. В них всегда  вводится  локализация. «Двуногий» - локализация, указывающая на человека. Не он монополизировал эту двуногость,  а локализация, способ его прикрепления к земле служит указанием на человека. «Четвероногое» - животное. (В некоторых русских переводах Библии: Быт. 1. 24, в языках Кавказа). Одноногий – дух. (В мифах Кавказа, в русском фольклоре - Баба Яга. Злоключения Эдипа принадлежат вовсе не человеку, а духу. Имя Эдипа означает «Распухшая нога». И по пьесам Софокла нельзя реконструировать человеческую историю, выдумывая инцестуозную стадию брака).
     Архетипы культуры работают подобным рекурсивным образом. Так, архетип жилища - это словесная формула: «человек не должен спать под открытым небом»[2]. Здесь подразумевается мысль, восходящая к нравственному «закону неба» и вербализованы ночной нисходящий ландшафт и остановка - локализация места  ночлега. Ландшафт порождается нисхождением рекурсивной петли.              
     Но восходит она, начинаясь  топоментально.   Топоментальность - это где рамки для мысли заданы местом и откуда начинается восхождение мысли. По своей интенции топоментальность не локализация, а напротив, делокализация восходящей, вырвавшейся на свободу мысли. После восхождения мысль, облаченная  в слово, совершает поворот. Нисходящая мысль обретает локальность и  образует рамки для ландшафта. Ландшафт субъективируется. В качестве субъективации, переданной словом, выступает миф, который всегда  ландшафтен. Миф вторичен по отношению к мысли. Хаотическая логика аксиом  виртуальна и  константна одновременно. Она транзитивна. Это логика  класса трансдукции. Она сродни логике аффектов и мифов.
                            
2. Ландшафт и притча
     Библейские притчи дают  прекрасный пример  работы рекурсивных петель. В самом простом толковании притча это «иносказательный рассказ с сюжетом из обыденной жизни, помогающий воспринять и понять духовные реалии».[3] Популярность притч,  включая знаменитые  мудростью своей «Притчи царя Соломона»,  огромна. Судя по «Библейскому  богословскому словарю»,  Иисус Христос более 70 раз прибегал  к изложению своего учения в форме притч.[4] В русской Библии притчи идут сразу за Псалтирью. Притчи, именуемые по-гречески «параболэ» - сравнение,  направлены на  сопоставление духовных предметов с естественными. Их исток лежит в свойствах языка обозначать нечто сущее фрагментом природы. Таково, например, библейское выражение «соль  земли».[5]  Но  обозначение  предиката предмета через указание на фрагмент мира свойственно  самым основам мышления, которые фиксировали этнографы. Когда Н. Н. Миклухо-Маклай  показал папуасу зеркало, то последний его назвал «твердая вода». Мысль папуаса проделала путь рекурсивной петли и опустилась на земную твердь.
     Бросается в глаза ландшафтная увязка библейских притч. Здесь  названы растения  библейских земель, животные. Назовем  ветхозаветные примеры: деревья, избирающие царя. (Суд. 9,7-15), терн и кедр. (4 Цар. 14,9), виноградник, пересаженный из Египта (Пс.80, 8-16), виноград красного вина (Ис. 27,2,3), кедр ливанский (Иезек. 31, 3-18), овцы бедняка (2 Цар.14, 1-7), львица и львята (Иезек.23, 19,1-9 и т. д. Новозаветные притчи (Иисуса Христа):
доброе дерево и дурное (Мат.7.17-19), виноградная лоза и ветви (Иоан.15, 1-6), пшеничное зерно, которое умирает (Иоан. 12, 24), плевелы (Мат. 13, 24-30, 36-43), смоковница (Лук. 13,6-9), добрый пастырь (Иоан. 10, 1-6, 11-16),
овца заблудшая (Мат. 28, 12-14; Лук. 15, 3-7), птицы и лилии полевые (Мат. 6, 26-30), жемчуг и свиньи (Мат. 7, 6) и т. д.
       Рассмотрим русские народные притчи из «Сказаний русского народа» И. Сахарова. Четыре из приведенных у него притч фактические загадки (Например, «шуринов племянник, какая зятю родня?»[6]). В остальных четырех: о горшке, о Дарии, царе персидском, о замыслах и о благоразумии  тоже  под покровом загадки скрыты житейски философские притчи, где фигурирует земля , дорога, солнце, ветер, мороз и злаки. О последних речь идет в притче «Замыслы». Звал Ячмень Пшеничку: «Пойдем туда, где золото родится; мы там будем с тобою водиться».  Пшеничка сказала:  «У тебя, Ячмень, длинен ус, да  ум короток; зачем нам с золотом водиться? Оно  к нам само привалится».[7]  Прежде, чем рассуждать, о чем это, нужно нам реконструировать ход мысли. А он таков. В неком не указанном месте встречаются персонажи притчи. Это место топоментально. Затем следует приглашение ячменя отправиться в место, «где золото родится».  Это указание на небо. Оно золотое – цвета благодати. Такое оно в иконописи. Но в данном контексте есть и намек на  золотой век, где все ценное возникало  само. Другая коннотация – указание на злаковую спелость. В приглашении Ячменя содержится сексуальный намек. Пшеничка отказывается, мотивируя это локализованной благодатью: вся она, сведенная к образу золота, появится сама. 
      Настоящий сюжет о  зерне золотого века в восточнославянской традиции известен в другой форме. Там  речь идет о колосе, зерно на котором было от самой земли. За грехи людей Господь  стал убирать зерно с колоса рукой. Но собака  успела его верхнюю часть убрать в свою пасть и колос остался такой длинны. Приведенная притча тоже о золотом веке. Но  ее сюжет напоминает  дальневосточный (у некоторых народов Вьетнама), где говорится о зерне риса размером с бревно, которое некогда с поля само катилось в амбар. Оно было неудобно для приготовления из него пищи и женщина разбила его на мелкие части. В русской версии Пшеничка – олицетворение женского начала- напротив, отстаивает ситуацию  первоначальной благодати.  
      Русская версия мифа о золотом веке притчи  «Замыслы» ближе к истокам мысли, нежели вьетнамская. В  ней сохранено диалогическое начало и представлена топоментально-локализационная схема мышления. Четко разведены  витально-гендерные полюса, что предупреждает о невозможности  Эдиповсих приключений. При всем том заметим, что история Эдипа у Софокла описана  по правилам восходящей и нисходящей рекурсивной петли: в агональной схватке с отцом он побеждает и занимает его место, а потом, ослепнув, в сопровождении дочери он ищет себе могилу – мысль должна быть локализована.
        В рассмотренных русских притчах нет еще  патриархального мифа о  греховности  женщины или о ее первоначальном апокалиптически одиноком существовании.  Сюжеты такого рода появились  на окраинах древних высоких  цивилизаций вроде китайской.  Точно также на Кавказе, соприкасавшегося с зоной  ближневосточных цивилизаций,  возникли вторичные «матриархальные» сюжеты, легшие в основу  нартских эпических сказаний с прародительницей героев Сатаной-Сатаней и греческих сказаний  о Медее.
      Другие русские притчи, бытующие в форме загадки и требующие напряжения мысли (впрочем, чисто ритуального) для  разгадки, отражают состояние творения мира. В результате  таких усилий  появляются элементы ландшафта: земля, из которой сделан горшок - аналог человека, дорога, стихии и т. д.
       В такой же роли творения мысли может выступать клятва, где указываются ландшафтные элементы        вселенной. Клятва землей  - всемирное явление. На Руси некогда клялись, положив землю на голову. Так в 19-м веке делали крестьяне, когда  был спор о меже. Подобная клятва упоминается Н. В. Гоголем в «Тарасе Бульбе». Эти клятвы топоментальны и суть  обряды, лежащие на восходящей ветви рекурсивной петли мысли.   
.
 
3.Ландшафт и витальность
     Ландшафт как локализация мысли устойчиво хранит мифологию, повествующую о начале истории. У австралийских аборигенов  части  ландшафтов – это остатки тел  бродивших некогда по земле тотемов. Это общечеловеческая, присущая всему Homo sapiens`у черта – культовое отношение к ландшафту. Стоит обратить особое внимание на то, что у Д.С. Лихачева ландшафтная локализация положена  в основу его культурологии через  тезис о духовной оседлости.[8] Здесь принцип субъектности, присущий культуре, расширен и на  природу.
     Сказанное позволяет уточнить определени социоприродного ландшафта. Такой ландшафт представляет собой терриориальность, которая после нисхождения рекурсивной части мысли стала субъектной и виртуальной.                               
       Ранняя форма субъектности - витальность в ее гендерном выражении. Об архаическом пространстве утверждают, что оно было по крайней мере двух родов:  маршрутное мужское пространство и концентрическое женское. (французский археолог-теоретик A. Леруа-Гуран[9]). Посадка растений и земледелие появились в концентрическом женском пространстве как знаки, маркирующие нисходящую ветвь мысли и создающие ландшафт.
      Итак, социоприродный ландшафт - опросредованная энергия, через знамения и указания упорядывающая мир в его локальности с витальными последствиями для человека. Обособление полов одно из таких исторических и постоянно поддерживаемых последствий.
      Ландшафт структурируется, когда на него направлено мышление. Тогда мышление - вид витальности.  Редуктивные  локальности  суть фрагменты, кот- орыми работает мышление.  Но тогда кажется, что элиминировано время. Все делается заново,то есть все творится демиургически. Но это  при  мифологическом прочтении  ландшафтной  локальности. С точки зрения мышления время заложено в разрыве  между восходящей и нисходящей ветвями рекурсивной петли.
    
 
4.О топологии мышления
      К. Леви-Строс  продвинулся в познании  основ первобытного мифологического мышления. Он показал, что  человек самой архаической культуры способен организовать свои  аффекты, способен классифицировать и анализировать. В открытой им схеме  конкретные чувственные свойства человека и окружающего мира  выступают операторами мыслительного процесса. Если ворон питается падалью, что только что было животным, но еще не стало прахом, то  эта птица  занимает позицию медиатор между мирами и получает  роль творца вселенной. Так, у народов северо-восточной Азии и индейцев Северной Америки возник цикл мифов  демиурге  Вороне. Этот способ мышления Леви-Строс назвал  бриколажем (игрой отскоком).[10] То, что делал Леви-Строс в своих объемных исследованиях мифов, сводится к анализу транзитивных переходов сюжетов на основе трансдукций. Но возникает вопрос: где оканчиваются эти трансдукции?
      Вспомним эпизод с зеркалом  у папуаса. У него земная локализация («твердость»)  предикат целостности мира, в котором наличествуют все необходимые качества. Потому мир конечен, а значит, объясним. М. К. Мамардашвили для указания на  эту интеллигибельность мира ввел « постулат конечности». Он показал, что  благодаря помещению этого постулата  на уровень  идеальной системы отсчета, независимой от источников опыта, мы получаем «локальное совершенство» знания.[11] Мамардашвили  в поиске терминологии называет еще  постулат конечности «постулатом (виртуальной) понятности, или «континуумом-постулатом». Для  него важно, что локализованному уникальному смыслу  предварялось состояние до свершения, которое он называет витртуальным и полем.[12]  Этими словами Мамардашвили описывает то, что мы назвали рекурсивной петлей мысли. И не случайно, что  описав этот «строй мысли», он все внимание уделяет проблеме локализации.[13]
Мамардашвили рассмотрел топологию мышления на примере естестеннонаучного. Мы обнаруживаем, что это топология универсальна. Даже архаическое мышление отскоком, изученное Леви - Стросом,  частный случай этой топологии. Мы к ней прибегаем каждый раз  в ситуациях, когда, казалось бы, нет никакого мышления.  Вот мы встретились со знакомым и говорим «Здраствуй!» или «Добрый день!». Это мысль, возникшая топоментально,   ушла к пределам мира, где  хранятся  ресурсы витальности и  всего божьего света. Потом мы говорим «Будь здоров!» и даже просто «Будь!», локализуя этот ресурс. Или: «Всего хорошего!» - тоже локализация блага.
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
.                                             

 

[1] Здесь и ниже  дана терминология русского обычного права, зафиксированная  мною полевым этнографическим методом или взятая из трудов  юристов, изучавших обычное право крестьян после реформ  1861 года.
[2] Мои полевые этнографические материалы, собранные  в центральных областях России, на Кавказе и в Сибири.
[3] Скляревская Г.Н.  Словарь православной церковной культуры. Спб,, Наука.2000. С. 201
[4] Библейский богословский  словарь. Под ред. свящ. В. Михайловского. Изд-во Свято-Владимирского. братства. 1995. С. 335-338
[5] Притчи евангельские.  //Христианство. Энциклопедический словарь.Т. 3 . М., 1995.С. 393
[6] Сахаров И. Сказания русского народа. Тула. 1995. С. 192
[7] Там  же
[8] Лихачев Д.С. Прошлое – будущему. М., 1985. С. 50
[9] Леруа -Гуран А.  Религия доистории. // Первобытное искусство. Новосибирск. 1971
[10] Леви - Строс К. Структурная антропология. М., 1980
[11] Мамардашвили М. К. Стрела познания. Набросок естественно научной гносеологии. М., 1996. С. 285-284
[12]  Таи же. С. 288
[13]  Там же. С. 291, 295